Новый Университет

Александр Дугин и Юрий Мамлеев
«Метафизика ужаса»

{ тезисы }

Часть I. Литература, металитература, Мамлеев как последняя печать

1. Дефиниция литературы. Десакрализация, ее рефлексия, парадоксальная ресакрализация.

Литература как зло. Как антисакральный жанр. (См. статью и новую статью в Дне Литературы «Филолог Аввакум»). Тезис: литература возникает как субститут сакрального текста, который нелитературен.

Но парадокс заключается в том, что нигилистическая и агрессивно профаническая сущность литературы никогда — или почти никогда — не может проявиться открыто. Сплошь и рядом под видом нигилизма выступает «иная сакральность», иная форма.

Литература Возрождения особенно наглядно это демонстрирует. Отрицание Средневековой сакральности — утверждение новой пантеистической, герметической модели. (Подробнее см. мою статью в «НГ-сценариях» «Два гуманизма»)

В этом консервативно-революционное значение литературы. Там, где литература сознательно и масштабно рефлектирует свою миссию, ту грань между безднами — между бездной отрицания и бездной нового парадоксального утверждения — возникает особый феномен. Это металитература, метафизическая литература.

Она почти всегда маргинальна, так как степень концентрации «новой сакральности» в ней чрезмерна по сравнению с особой литературой. Металитература (или метафизическая литература) наиболее интересна там, где она наименее литературна.

К металитературе принадлежат такие авторы как Майринк, Лафкрафт, Клод Сеньоль, Жан Рэй. У русских авторов ее элементы есть у Федора Сологуба, Пимена Карпова, Андрея Белого, Андрея Платонова, Велимира Хлебникова.
2. Метафизическое порно
Мамлеев как автор представляет именно эту традицию. Но и в ней он занимает особое место. Такой концентрации метафизики как у Мамлеева нет вообще нигде. Даже в русле металитературы его позиция уникальна и стоит особняком.

Можно сказать, что Мамлеев представляет собой метафизическое «порно». Метафизика нагнетена в его творчестве с головокружительной обнаженностью, с агрессивным бесстыдством. Интимнейшие вопросы онтологии, теологии, самых последних вопросов Бытия ставятся здесь столь откровенно, столь массивно, столь неприкрыто, что поневоле возникает шок. Творчество Мамлеева не оставляет никого равнодушным, так же как не может оставить никого равнодушным порнография.

Все открыто, все высвечено, анатомические детали онтологических бездн представлены в неумолимых прожекторах холодного и пристального, фотографического внимания.
3. Мамлеев как резюме
У Мамлеева есть рассказ «Мы готовы ко Второму Пришествию». Это не просто парадокс, но глубинное указание на основное содержание мамлеевской литературы. Его литературная миссия глубоко эсхатологична. В определенном смысле эта сумма металитературы, подведение последней черты под целой традицией. Мамлеев это печать металитературы, после которой надобность в ней отпадает, а сама возможность становится проблематичной.

В Исламе есть концепция «последнего пророка», которым по мнению мусульман является Мухаммад. Он — печать пророков. Аналог этой теории в исламском эзотеризме — концепция «последнего имама», махди. Он не может быть «пророком», так как исторический печать пророков уже появлялся. Он именуется «печатью толкователей». Здесь выстраивается новая иерархия — не цепи произносящих уложения, законы, а цепи толкующих, интерпретирующих эти законы. Причем шииты и эзотерики ислама намекают, что эти толкователи поважнее будут и самого пророка.

В определенном смысле можно рассмотреть металитературу как эту линию эзотерического толкования. Она находится в сложном соотношении и с пред-литературой — т.е. собственно сакральными текстами — и с обычной литературой. Металитература это как бы концентрированная рефлексия, своего рода метаязык — научный или метанаучный инструментарий, с помощью которого проясняются шифры литературы как процесса. Литературы как зла, если угодно.

Мамлеев в этой цепи металитературы — метафизической литературы — занимает особую позицию. Его можно назвать «печатью металитературы», последним металитератором. Он подытоживает всю линию, выносит последние решения, дает окончательные ключи.

Интерпретировать мамлеевскую прозу невозможно и не следует, так как это не проза, а мета-проза, она сама по себе есть интерпретация. Это она нас интерпретирует, а не наоборот. Мамлеев — последний диагноз, последняя психиатрическая консультация.

Если обычную литературу следует понимать, то металитература, напротив, призвана понять читателя. В ней субъект и объект меняются местами. Это книга нас читает, перелистывая срезы нашего мозга пласт за пластом, как срезы мозга Ленина, кодифицированные в институте Мозга.

Но так как сам Мамлеев не просто представляет металитературу, но и замыкает ее, подытоживает, заключает, финализирует — il clot le cycle — то от этого степень его энигматичности возрастает по экспоненте.

Давайте посмотрим на какую эпоху приходится Мамлеев? — Начало эры постмодерна, когда история кончается. Мамлеевское наследие и есть резюме того, что кончается, подведение итогов. Именно поэтому он становится замалчиваемой и культовой одновременно фигурой постмодернистической литературы. Коммерческая эксплуатация мамлеевской линии составляет основу культурного и материального благосостояния современного российского авангардизма. Не трудно предсказать, что это поколение коммерсантов — первые и еще не самые умелые изготовители подделок.

Я подозреваю, что в настоящий момент ведется работа по изготовлению целой серии рекламных мамлеевских двойников, муляжей, маркетинговых клонов.


Часть II. Ужас как таковой (печать сакральности)

1. Металитература как литература ужаса

То, что металитература называется часто «черной литературой» или по выражению Головина литературой «беспокойного присутствия» в полной мере относится и к Мамлееву. Это — литература ужаса и об Ужасе. Мамлеев — мастер большого ужаса.
2. Какова функция ужаса как чувства?
Ужас играет центральную роль в религии — страх Божий. Память о том, что лежит заведомо шире данности — данной личности, привычных ситуаций, известных состояний. Ужас связан с границей и тем, что лежит за ней. В Ужасе существо переживает опыт Трансцендентного, лежащего по ту сторону.

В Ужасе происходит брутальное столкновение части с Целым, с тем, что качественно, радикально, онтологически превосходит данное существо. При этом внимательные исследователи ужаса давно пришли к выводу, что стремление определить все трансцендентное как Божественное и тем самым снять высшее напряжение существа, сталкивающегося с Неопределенностью, его радикально превосходящей, является наивной стратегией для того, чтобы преодолеть ужас. Но эта стратегия недейственна. Нет никаких гарантий, что сразу за нашим пределом, за нашей границей начинается мир Божественного. Мы слишком жалкий комочек нервов, мышц, ногтей и мыслей, чтобы претендовать на столь близкое соседство с Божеством. Строго понятна лишь наша ограниченность. Фиксируем и верифицируем только наш опыт ее достижения и факт зари Великого Ужаса, бьющего с той стороны.

За границей в фиолетовой заре Иного простираются земли и воды запредельных пространств. Это многообразная вибрирующая стихия обладает своей иерархией, своей структурой. Но из посюстороннего ничего этого не разглядеть. Пелена слепого плотного ужаса окутывает миры той стороны равномерным покрывалом. Голоса потустороннего сливаются в один зловещий гул.
3. Ужас — удавка Трансцендентного
Трансцендентное выступает в человеческом опыте как удавка, наброшенная на шею, как петля, сужающая до критического предела тот крошечный островок бытия, который мы считаем жизнью и своим «я».

Отсюда классическая логика духовных традиций — где весь путь делится на несколько стадий и первой стадией единодушно считается «работа в черном». Первая встреча с реалиями «той стороны» не может быть какой-то иной, кроме как бесконечно чудовищной. Вне опыта абсолютного Ужаса всякий духовный опыт фиктивен.

Ужас, омывание человека водами Ужаса, его растворение в этих водах, причем без спасительных вех и наивных надежд, грубое, брутальное ввержение своего «я» в водовороты зияющих потусторонних бездн — это стартовая черта метафизической реализации.
4. Инициатическая смерть
В духовной практике человек хочет повысить свой бытийной, онтологический статус. Хочет стать иным, новым. Следовательно, он должен умереть как «этот» человек, как старое, ветхое существо. А смерть даже в животном мире редко когда не бывает беспроблемной. Лишь у баранов. Обезглавленные куры мечутся по двору. В глазах коров, ведомых на убой, горят пожары отчаяния. А как нервничают люди и описать трудно. Как волнуются. Ужас метафизики ничуть не слабее ужаса приговоренного к смерти. Опыт нигредо — не театральная формальность. Это конкретное событие. Генон писал, что «инициатическая смерть, по сути, производит в человеке те же самые трансформации, что и смерть физическая, реальная.» После этого опыта мир, в котором очнется человек, прошедший опыт смерти, будет не менее привычен и понятен, чем самые экстравагантные регионы ада.
5. Ужас как характерная черта металитературы
Итак, Ужас есть прелюдия реальной метафизика, стартовая черта духовной реализации. Поэтому техническое, навязчивое обращение к этой теме в «черной литературе», в металитературе и соответственно творчестве Мамлеева является закономерным. Другое дело, что тема Ужаса является у Мамлеева доминирующей. В некотором смысле Ужас — это главное действующее лицо всей серии его произведений. Меняются фигуры и декорации, сюжетные линии и жанры повествования, меняются резюме и литературные приемы, но Ужас остается. Всегда и при всех обстоятельствах. Большой неснимаемый ужас. Именно он, его ощутимое, потрясающее основы присутствие, его морозное дыхание является тем элементом, которое невозможно подделать у Мамлеева. Любой плагиатор — даже самый талантливый — споткнется именно на этом. Ему не удастся проникнуть в причинные пласты мамлеевского ужаса, догадаться о его причинах, о бытийных и личностных механизмах, которые этот ужас вызывают.
Мамлеевский ужас, почти персонифицированный, обладающий отдельными элементами законченной самостоятельной личности является печать мастера, тайным шифром, который всегда позволит отделить подделку от оригинала.

В основе ужаса Мамлеева лежит факт опытного контакта с Трансцендентным, аутентичная стихия верифицируемой работы в черном, опытное участие в делах потустороннего.

Ужас есть ключ к Сакральности. Там, где он наличествует, там мы имеем дело с «металитературой», с консервативно-революционной тенденцией в литературе. Ужас означает выход за пределы профанических конвенций.


Часть III. Великий король ужаса

1. Очевидная уникальность Мамлеева

Всего сказанного уже было бы достаточно для того, чтобы оценить грандиозные горизонты мамлеевского творчества, его послания.

Выстроив онтологическую модель реальности литературы (статьи «Литература как зло» и «Филолог Аввакум») и показав парадоксальное значение металитературы (здесь важно применить определенные модели, описанные в главах «Параллельная Родина» и «Кровушка-Матушка», а также «Темна Вода» из «Тамплиеров Пролетариата» и в передачах «Finis Mundi» — «Жан Рэй», «Николай Клюев», Густав Майринк», «Жан Парвулеско») роль Мамлеева как ключевой, эсхатологической, финальной фигуры этой металитературной линии открывается в невероятном масштабе, не имеющем аналогов.
2. Неочевидная уникальность Мамлеева
Но в послании Мамлеева должна заключаться еще какая-то особенность, еще какой-то элемент, который не тождественен простой совокупности всех компонентов, свойственных метафизической литературе, металитературе как таковой. Даже если у Мамлеева все обнажено и акцентировано с избыточной ясностью, перенасыщено откровенностями и деталями Великого Ужаса, это не исчерпывает его миссии. Должно быть у Мамлеева нечто, чего точно никогда не было ни у кого еще. И речь, естественно, идет не о простой индивидуальной специфике творчества. Все гораздо, гораздо сложнее.
3. Конец Кали-юги
Метафизический момент, в котором мы живем, уникален. Это критическая точка Кали-юги, темного века. Человеческий мир, человеческое «я» съежилось сегодня дол бесконечно малых пропорций перед лицом того, что еще вчера было посюсторонним, но внезапно попало за черту. Профанизм сузил бытие до крупицы. Следовательно, в сферу трансцендентного, в фиолетовый туман Великого ужаса попало почти все бытие. Если раньше за пределом находились лишь высшие сущности и сильные, автономные духи, то теперь за границей норм оказались самые простые твари, вплоть до предметов быта или отдельные части человеческого организмы — рука, нога, горло, палец и т.д.. Мамлеев гениально описывает эту магическую потустороннюю автономию привычных объектов. Никогда еще человек не был окружен Абсолютным Ужасом так плотно, так упруго, так удушающе. И сам уже не поймет — как в белой горячке — где начинаются черти, а где продолжаются родственники, собутыльники или милиционеры.
4. Мерещится новый ракурс
Уникальность нашей критической точки в общей картине циклов влияет и на всю картину традиционной метафизики.

По существу ничего в ней не меняется, но от общего безумия разошедшихся по сторонам фрагментов ветхой реальности, разъедаемой со всех сторон растворителем абсурда и ядовитого страха, начинает в величественном здании Традиции мерещиться некий новый, абсолютно неожиданный ракурс, брезжащий намек на какой-то абсолютно неожиданный, безумный в абсолютном смысле слова поворот. Будто помимо прямолинейной деградации и откровенного вырождения обезумелый мир современности, тем более пропитывающийся ужасом, чем больше он от него пытается надежно укрыться, силится сказать что-то невероятно важное, какую-то страшную тайну, забытую даже в самой Традиции, видимую в роскоши Золотого Века, когда на Арктогее все еще было вполне нормально, как у людей. А не как сейчас.
5. Мамлеевское Нечто
Выразить это дополнительное, сногсшибательное Нечто не возможно ни сакральными, ни тем более профаническими методами. Но в общем контексте металитературы как самостоятельной и уникальной, парадоксальной реальности для этого остается странное, брезжащее пространство. Как будто выводя на пределе сил в бредовой аудитории сложнейший пассаж, гениальный скрипач вдруг сбивается на долю секунды, его палец соскальзывает со струны и раздается нечто такое, что было никем и ни при каких условиях не запланировано — ни в книгах Бытия, ни в книгах Небытия, ни у зрителей, ни у него самого.
6. Что Вы сказали, Иван Иванович?
Мамлеевские герои иногда говорят самые неожиданные вещи, и сквозь них из-под самых запретных бездн выбивается контуры какого-то нового, абсолютно незапрограммированного даже в самых сложных конструкциях Трансцендентного откровения.
Как понимать этот фрагмент из рассказа «Новые нравы»:
— А вот Вы меня и не зажарите, Иван Иванович.
— А вот и зажарю.

Здесь в ступоре останавливается перед каким-то неизвестным пределом сама метафизика. ужас охватывает даже те сферы, которые сами привыкли его внушать всем остальным. Сбой в бытии оказывается более серьезным и чреватым самыми дикими последствиями даже для по-настоящему высших сфер.
7. Gran Roi Effrayeur
Этот год — 1999 — по Нострадамуса должен быть годом Пришествия «Великого Короля Ужаса».
Быть может, в этом году удастся нам приблизиться к расшифровке последнего пласта Мамлеева.

Rambler's Top100